Иван Александрович Гончаров. Мильон терзаний




НазваниеИван Александрович Гончаров. Мильон терзаний
страница1/3
Дата публикации17.10.2016
Размер9,76 Kb.
ТипДокументы
  1   2   3

Иван Александрович Гончаров. Мильон терзаний



(Критический этюд)
Горе от ума, Грибоедова. -- Бенефис Монахова, ноябрь, 1871 г.
Комедия "Горе от ума" держится каким-то особняком в литературе и

отличается моложавостью, свежестью и более крепкой живучестью от других

произведений слова. Она, как столетний старик, около которого все, отжив по

очереди свою пору, умирают и валятся, а он ходит, бодрый и свежий, между

могилами старых и колыбелями новых людей. И никому в голову не приходит, что

настанет когда-нибудь и его черед.

Все знаменитости первой величины, конечно, недаром поступили в так

называемый "храм бессмертия". У всех у них много, а у иных, как, например, у

Пушкина, гораздо более прав на долговечность, нежели у Грибоедова. Их нельзя

близко и ставить одного с другим. Пушкин громаден, плодотворен, силен,

богат. Он для русского искусства то же, что Ломоносов для русского

просвещения вообще. Пушкин занял собою всю свою эпоху, сам создал другую,

породил школы художников, -- взял себе в эпохе все, кроме того, что успел

взять Грибоедов и до чего не договорился Пушкин.

Несмотря на гений Пушкина, передовые его герои, как герои его века, уже

бледнеют и уходят в прошлое. Гениальные создания его, продолжая служить

образцами и источниками искусству, -- сами становятся историей. Мы изучили

"Онегина", его время и его среду, взвесили, определили значение этого типа,

но не находим уже живых следов этой личности в современном веке, хотя

создание этого типа останется неизгладимым в литературе. Даже позднейшие

герои века, например лермонтовский Печорин, представляя, как и Онегин, свою

эпоху, каменеют, однако в неподвижности, как статуи на могилах. Не говорим о

явившихся позднее их более или менее ярких типах, которые при жизни авторов

успели сойти в могилу, оставив по себе некоторые права на литературную

память.

Называли бессмертною комедию "Недоросль" Фонвизина, и основательно, --

ее живая, горячая пора продолжалась около полувека: это громадно для

произведения слова. Но теперь нет ни одного намека в "Недоросле" на живую

жизнь, и комедия, отслужив свою службу, обратилась в исторический памятник.

"Горе от ума" появилось раньше Онегина, Печорина, пережило их, прошло

невредимо чрез гоголевский период, прожило эти полвека со времени своего

появления и все живет своею нетленною жизнью, переживет и еще много эпох и

все не утратит своей жизненности.

Отчего же это, и что такое вообще это "Горе от ума"?

Критика не трогала комедию с однажды занятого ею места, как будто

затрудняясь, куда ее поместить. Изустная оценка опередила печатную, как сама

пьеса опередила печать. Но грамотная масса оценила ее фактически. Сразу

поняв ее красоты и не найдя недостатков, она разнесла рукопись на клочья, на

стихи, полустишия, развела всю соль и мудрость пьесы в разговорной речи,

точно обратила мильон в гривенники, и до того испестрила грибоедовскими

поговорками разговор, что буквально истаскала комедию до пресыщения.

Но пьеса выдержала это испытание -- и не только не опошлилась, но

сделалась как будто дороже для читателей, нашла себе в каждом покровителя,

критика и друга, как басни Крылова, не утратившие своей литературной силы,

перейдя из книги в живую речь.

Печатная критика всегда относилась с большею или меньшею строгостью

только к сценическому исполнению пьесы, мало касаясь самой комедии или

высказываясь в отрывочных, неполных и разноречивых отзывах. Решено раз всеми

навсегда, что комедия образцовое произведение, -- и на том все помирились.

И мы здесь не претендуем произнести критический приговор в качестве

присяжного критика: реши­тель­­но уклоняясь от этого, -- мы, в качестве

любителя, только высказываем свои размышления тоже по поводу одного из

последних представлений "Горя от ума" на сцене. Мы хотим поделиться с

читателем этими своими мнениями, или, лучше сказать, сомнениями о том, так

ли играется пьеса, то есть с той ли точки зрения смотрят обыкновенно на ее

исполнение и сами артисты, и зрители? А заговорив об этом, нельзя не

высказать мнений и сомнений о том, так ли должно понимать самую пьесу, как

ее понимают некоторые исполнители, и может быть, и зрители. Не хотим опять

сказать, что мы считаем наш способ понимания непогрешимым -- мы предлагаем

его только как один из способов понимания или как одну из точек зрения.

Что делать актеру, вдумывающемуся в свою роль в этой пьесе? Положиться

на один собственный суд -- недостанет никакого самолюбия, а прислушаться за

сорок лет к говору общественного мнения -- нет возможности, не затерявшись в

мелком анализе. Остается, из бесчисленного хора высказанных и

высказывающихся мнений, остановится на некоторых общих выводах, наичаще

повторяемых, -- и на них уже строить собственный план оценки.

Одни ценят в комедии картину московских нравов известной эпохи,

создание живых типов и их искусную группировку. Вся пьеса представляется

каким-то кругом знакомых читателю лиц, и притом таким определенным и

замкнутым, как колода карт. Лица Фамусова, Молчалина, Скалозуба и другие

врезались в память так же твердо, как короли, валеты и дамы в картах, и у

всех сложилось более или менее согласное понятие о всех лицах, кроме одного

-- Чацкого. Так все они начертаны верно и строго и так примелькались всем.

Только о Чацком многие недоумевают: что он такое? Он как будто пятьдесят

третья какая-то загадочная карта в колоде. Если было мало разногласия в

понимании других лиц, то о Чацком, напротив, разноречия не кончились до сих

пор и, может быть, не кончатся еще долго.

Другие, отдавая справедливость картине нравов, верности типов, дорожат

более эпиграмматической солью языка, живой сатирой -- моралью, которой пьеса

до сих пор, как неистощимый колодезь, снабжает всякого на каждый обиходный

шаг жизни.

Но и те и другие ценители почти обходят молчанием самую "комедию",

действие, и многие даже отказывают ей в условном сценическом движении.

Несмотря на то, всякий раз, однако, когда меняется персонал в ролях, и

те и другие судьи идут в театр, и снова поднимаются оживленные толки об

исполнении той или другой роли и о самых ролях, как будто в новой пьесе.

Все эти разнообразные впечатления и на них основанная своя точка зрения

у всех и у каждого служат лучшим определением пьесы, то есть что комедия

"Горе от ума" есть и картина нравов, и галерея живых типов, и вечно острая,

жгучая сатира, и вместе с тем и комедия, и скажем сами за себя -- больше

всего комедия -- какая едва ли найдется в других литературах, если принять

совокупность всех прочих высказанных условий. Как картина, она, без

сомнения, громадна. Полотно ее захватывает длинный период русской жизни --

от Екатерины до императора Николая. В группе двадцати лиц отразилась, как

луч света в капле воды, вся прежняя Москва, ее рисунок, тогдашний ее дух,

исторический момент и нравы. И это с такою художественною, объективною

законченностью и определенностью, какая далась у нас только Пушкину и

Гоголю.

В картине, где нет ни одного бледного пятна, ни одного постороннего,

лишнего штриха и звука, -- зритель и читатель чувствуют себя и теперь, в

нашу эпоху, среди живых людей. И общее и детали, все это не сочинено, а так

целиком взято из московских гостиных и перенесено в книгу и на сцену, со

всей теплотой и со всем "особым отпечатком" Москвы, -- от Фамусова до мелких

штрихов, до князя Тугоуховского и до лакея Петрушки, без которого картина

была бы неполна.

Однако для нас она еще не вполне законченная историческая картина: мы

не отодвинулись от эпохи на достаточное расстояние, чтоб между ею и нашим

временем легла непроходимая бездна. Колорит не сгладился совсем; век не

отделился от нашего, как отрезанный ломоть: мы кое-что оттуда унаследовали,

хотя Фамусовы, Молчалины, Загорецкие и прочие видоизменились так, что не

влезут уже в кожу грибоедовских типов. Резкие черты отжили, конечно: никакой

Фамусов не станет теперь приглашать в шуты и ставить в пример Максима

Петровича, по крайней мере так положительно и явно. Молчалин, даже перед

горничной, втихомолку не сознается теперь в тех заповедях, которые завещал

ему отец; такой Скалозуб, такой Загорецкий невозможны даже в далеком

захолустье. Но пока будет существовать стремление к почестям помимо заслуги,

пока будут водиться мастера и охотники угодничать и "награжденья брать и

весело пожить", пока сплетни, безделье, пустота будут господствовать не как

пороки, а как стихии общественной жизни, -- до тех пор, конечно, будут

мелькать и в современном обществе черты Фамусовых, Молчалиных и других,

нужды нет, что с самой Москвы стерся тот "особый отпечаток", которым

гордился Фамусов.

Общечеловеческие образцы, конечно, остаются всегда, хотя и те

превращаются в неузнаваемые от временных перемен типы, так что, на смену

старому, художникам иногда приходится обновлять, по прошествии долгих

периодов, являвшиеся уже когда-то в образах основные черты нравов и вообще

людской натуры, облекая их в новую плоть и кровь в духе своего времени.

Тартюф[1], конечно, -- вечный тип, Фальстаф[2] -- вечный характер, но и тот

и другой и многие еще знаменитые подобные им первообразы страстей, пороков и

прочее, исчезая сами в тумане седой старины, почти утратили живой образ и

обратились в идею, в условное понятие, в нарицательное имя порока, и для нас

служат уже не живым уроком, а портретом исторической галереи.

Это особенно можно отнести к грибоедовской комедии. В ней местный

колорит слишком ярок, и обозначение самых характеров так строго очерчено и

обставлено такою реальностью деталей, что обще­человеческие черты едва

выделяются из-под общественных положений, рангов, костюмов и т.п.

Как картина современных нравов комедия "Горе от ума" была отчасти

анахронизмом и тогда, когда в 30-х годах появилась на московской сцене. Уже

Щепкин, Мочалов, Львова-Синецкая, Ленский, Орлов и Сабуров играли не с

натуры, а по свежему преданию. И тогда стали исчезать резкие штрихи. Сам

Чацкий гремит против "века минувшего", когда писалась комедия, а она

писалась между 1815 и 1820 годами[3].

Как посравнить, да посмотреть (говорит он),

Век нынешний и век минувший,

Свежо предание, а верится с трудом, --

а про свое время выражается так:

^ Теперь вольнее всякий дышит, --

или:

Бранил ваш век я беспощадно, --

говорит он Фамусову.

Следовательно, теперь остается только немногое от местного колорита:

страсть к чинам, низко­поклонство, пустота. Но с , низко­поклонство до

степени лакейства молчалинского уже прячется и теперь в темноту, а поэзия

фрунта уступила место строгому и направлению в военном деле.

Но все же еще кое-какие живые следы есть, и они пока мешают обратиться

картине в законченный исторический барельеф. Эта будущность еще пока у ней

далеко впереди.

Соль, эпиграмма, сатира, этот , кажется, никогда не умрут, как и сам

рассыпанный в них острый и едкий , который Грибоедов заключил, как волшебник

духа какого-нибудь в свой замок, и он рассыпается там . Нельзя представить

себе, чтоб могла явиться когда-нибудь другая, более естественная, простая,

более взятая из жизни речь. Проза и стих слились здесь во что-то

нераздельное, затем, кажется, чтоб их легче было удержать в памяти и пустить

опять в оборот весь собранный автором ум, юмор, шутку и русского ума и

языка. Этот язык так же дался автору, как далась группа этих лиц, как дался

главный смысл комедии, как далось все вместе, будто вылилось разом, и все

образовало необыкновенную комедию -- и в тесном смысле как сценическую

пьесу, и в обширном -- как комедию жизни. Другим ничем, как комедией, она и

не могла бы быть.

Оставя две капитальные стороны пьесы, которые так явно говорят за себя

и потому имеют большинство почитателей, -- то есть картину эпохи, с группой

живых портретов, и соль языка, -- обратимся сначала к комедии как к

сценической пьесе, потом как к комедии вообще, к ее общему смыслу, к

главному разуму ее в общественном и литературном значении, наконец скажем и

об исполнении ее на сцене.

Давно привыкли говорить, что нет движения, то есть нет действия в

пьесе. Как нет движения? Есть -- живое, непрерывное, от первого появления

Чацкого на сцене до последнего его слова: "Карету мне, карету!".

Это -- тонкая, умная, изящная и страстная комедия в тесном техническом

смысле, -- верная в мелких деталях, -- но для зрителя почти не уловимая,

потому что она замаскирована типичными лицами героев, гениальной рисовкой,

колоритом места, эпохи, прелестью языка, всеми поэтическими силами, так

обильно разлитыми в пьесе. Действие, то есть собственно интрига в ней, перед

этими капитальными сторонами кажется бледным, лишним, почти ненужным.

Только при разъезде в сенях зритель точно пробуждается при неожиданной

катастрофе, разразив­шейся между главными лицами, и вдруг припоминает

комедию-интригу. Но и то не надолго. Перед ним уже вырастает громадный,

настоящий смысл комедии.

Главная роль, конечно, -- роль Чацкого, без которой не было бы комедии,

а была бы, пожалуй, картина нравов.

Сам Грибоедов приписал горе Чацкого его уму, а Пушкин отказал ему вовсе

в уме.

Можно бы было подумать, что Грибоедов, из отеческой любви к своему

герою, польстил ему в заглавии, как будто предупредив читателя, что герой

его умен, а все прочие около него не умны.

Но Чацкий не только умнее всех прочих лиц, но и положительно умен. Речь

его кипит умом, остроумием. У него есть и сердце, и притом он безукоризненно

честен. Словом -- это человек не только умный, но и развитой, с чувством,

или, как рекомендует его горничная Лиза, он "чувствителен, и весел, и

остер". Только его горе произошло не от одного ума, а более от других

причин, где ум его играл страдательную роль, и это подало повод Пушкину

отказать ему в уме. Между тем Чацкий, как личность, несравненно выше и умнее

Онегина и лермонтовского Печорина. Он искренний и горячий деятель, а те --

паразиты, изумительно начертанные великими талантами, как болезненные

порождения отжившего века. Ими заканчивается их время, а Чацкий начинает

новый век -- и в этом все его значение и .

И Онегин и Печорин оказались не способны к делу, к активной роли, хоты

оба смутно понимали, что около них все истлело. Они были даже "", носили в

себе и недовольство и бродили как тени с "тоскующей ленью". Но, презирая

пустоту жизни, праздное барство, они поддавались ему и не подумали ни

бороться с ним, ни бежать окончательно. Недовольство и озлобление не мешали

Онегину франтить, "блестеть" и в театре, и на бале, и в модном ресторане,

кокетничать с девицами и серьезно ухаживать за ними в замужестве, а Печорину

блестеть интересной скукой и мыкать свою лень и озлобление между княжной

Мери и Бэлой, а потом рисоваться равнодушием к ним перед тупым Максимом

Максимовичем: это равнодушие считалось квинтэссенцией донжуанства. Оба

томились, задыхались в своей среде и . Онегин пробовал читать, но зевнул и

бросил, потому что и ему и Печорину была знакома одна наука "страсти

нежной", а прочему всему они учились "чему-нибудь и как-нибудь" -- и им

нечего было делать.

Чацкий, как видно, напротив, готовился серьезно к деятельности. Он

"славно пишет, переводит", говорит о нем Фамусов, и о его высоком уме. Он,

конечно, путешествовал недаром, учился, читал, принимался, как видно, за

труд, был в сношениях с министрами и разошелся -- не трудно догадаться

почему.

Служить бы рад, -- прислуживаться тошно, --

намекает он сам. О "тоскующей лени, о праздной скуке" и помину нет, а

еще менее о "страсти нежной" как о науке и о занятии. Он любит серьезно,

видя в Софье будущую жену.

Между тем Чацкому досталось выпить до дна горькую чашу -- не найдя ни в

ком "сочувствия живого", и уехать, увозя с собой только "мильон терзаний".

Ни Онегин, ни Печорин не поступили бы так неумно вообще, а в деле любви

и сватовства особенно. Но зато они уже побледнели и обратились для нас в

каменные статуи, а Чацкий остается и останется в живых за эту свою

"глупость".

Читатель помнит, конечно, все, что проделал Чацкий. Проследим слегка

ход пьесы и постараемся выделить из нее драматический интерес комедии, то

движение, которое идет через всю пьесу, как невидимая, но живая нить,

связующая все части и лица комедии между собою.

Чацкий вбегает к Софье, прямо из дорожного экипажа, не заезжая к себе,

горячо целует у ней руку, глядит ей в глаза, радуется свиданию, в надежде

найти ответ прежнему чувству -- и не находит. Его поразили две перемены: она

необыкновенно похорошела и охладела к нему -- тоже необыкновенно.

Это его и озадачило, и огорчило, и немного раздражило. Напрасно он

старается посыпа́ть солью юмора свой разговор, частию этой своей силой,

чем, конечно, нравился Софье, когда она его любила, -- частию под влиянием

досады и разочарования. Всем достается, всех перебрал он -- от отца Софьи до

Молчалина -- и какими меткими чертами рисует он Москву -- и сколько из этих

стихов ушло в живую речь! Но все напрасно: нежные , остроты -- ничто не

помогает. Он
  1   2   3

Похожие:

Иван Александрович Гончаров. Мильон терзаний iconИван Александрович Гончаров
Трудно не согласиться с мнением Ивана Гончарова, считавшего, что 1 «Язык не есть только говор, речь: язык есть образ всего внутреннего...
Иван Александрович Гончаров. Мильон терзаний iconУроки 11 12
Задание на дом. Прочитать сказку «Иван Быкович» и былину «Добрыня и змей». Вспомнить сказку «Иван-крестьянский сын и чудо-юдо»
Иван Александрович Гончаров. Мильон терзаний iconЯрушев Иван Петрович
Ярушев Иван Петрович, моторист траулера «Салтыков-Щедрин» в 1962. Похвала. Механик-наладчик ппр «Витус Беринг» в 1963. Авт статья....
Иван Александрович Гончаров. Мильон терзаний iconИван Шмелев Неупиваемая чаша Шмелев Иван Неупиваемая чаша
Дачники с Ляпуновки и окрестностей любят водить гостей "на самую Ляпуновку". Барышни говорят восторженно
Иван Александрович Гончаров. Мильон терзаний iconВнеклассное чтение летом 3 класс
«Царевна Несмеяна», «Крошечка Хаврошечка», «Волшебное кольцо», «Иван крестьянский сын и чудо-юдо», «Иван- царевич и серый волк»,...
Иван Александрович Гончаров. Мильон терзаний iconИван IV васильевич грозный
Иван IV васильевич грозный (в иночестве Иона) (1530–1584) – великий князь московский с 1533, первый венчанный на царство (1547) русский...
Иван Александрович Гончаров. Мильон терзаний iconЛитературная гостиная в бахте
Роман Хохлов, Иван Луневский, учителя Кулявячус Е. С, Каракулов Е. Ю., Хохлова Е. Ив. В прозе: Иван Луневский, Роман Хохлов, Тамара...
Иван Александрович Гончаров. Мильон терзаний iconИван Алексеевич Бунин Веселый двор Бунин Иван Алексеевич Веселый двор И. А. Бунин Веселый двор
Мать Егора Минаева, печника из Пажени, так была суха от голода, что соседи звали ее не Анисьей, а Ухватом. Прозвали к двор ее окрестили...
Иван Александрович Гончаров. Мильон терзаний iconКак это делается
А следовательно, суррогатной матери скорее всего сделают аборт. Знаменитая Долли получилась только с 277-го раза, и можно только...
Иван Александрович Гончаров. Мильон терзаний iconОбязательные административно-технические требования для проведения...
Монтаж, включение и проверка звуковой аппаратуры должны быть завершены за 4 часа до начала концерта. Приезд коллектива на площадку...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
dopoln.ru
Главная страница